• “Последний” (Автор неизвестен)

  • С этой задачей я справился на отлично


  • Ехали не долго и не быстро. Иногда мне даже казалось, что я ориентируюсь в маршруте. С толку сбивала только темнота. Кажется, фонарь на моей улице был единственным горящим этой ночью.

    Только однажды нас обогнал какой-то мотоциклист. Поравнявшись с везущей нас «скорой», какое-то время он двигался рядом, словно привязанный. Лучи фар теперь уже тремя неясными дорожками приходили из темноты, уплотнялись и  собирались прямо перед нами. Мутно-желтый свет двигался так, будто бы мы всасывали его своими фарами, сжимая в пучки и подтягиваясь на них, как на канатах. Я взглянул сквозь царапанную, всю в жирных пятнах от пальцев  перегородку  на шофера: голова его была повернута влево в окно, к мотоциклисту, словно они о чем-то разговаривали на ходу. Однако кроме шума двигателя не слышно было ни звука, тело его оставалось неподвижным: ни жестов, ни даже  движений.  Самого же мотоциклиста мне видно не было – только свет. Так продолжалось почти минуту.

    - Как же он за дорогой следит? – подумал я.

    - А он не следит, я слежу, – снова гоготнул санитар.

    Наконец шофер отвернулся от окна, и третий луч отвалил в сторону, чуть поотстал, а потом вдруг  рванулся, сжимаясь, словно резиновый жгут, вперед и исчез.

    Машина вскоре запетляла и остановилась. Водитель,  за весь путь  не проронивший ни слова, так и остался сидеть на своем месте, разглядывая колени.

    Как бы там ни было, но меня здорово растрясло. Сунувшись было в открытую санитаром дверь, я тут же понял, что только  рукой мне отделаться не удалось – колено правой ноги горело  словно в ковше со смолой при любой  попытке опустить тяжесть тела на ногу. Кое-как опираясь на алюминиевую трость я выбрался наружу. Наверное, со стороны я был похож на Квазимодо Гюго  – сгорбленный, припадающий на одну ногу, да  еще с большим, укрепленным на спине крылом  – шиной, к которой узкими свисающими бинтами кое-как привязана   неестественно вывернутая рука.

    Ковыляя и не разгибаясь, поддерживаемый слабой, но самоотверженной рукой моей супруги, я обошел авто и ступил на пятно света. Поднял голову: «Травмопункт». Изнутри прямоугольного плафона вниз свет не проходил. Только вперед и и вверх. Причиной тому был толстый слой  давно не вычищаемой грязи и пыли, потому пятно на асфальте  было тусклым и как-будто бы в разводах.  Под вывеской была открыта двустворчатая дверь в темный неосвещенный коридор.

    Санитар был уже внутри. Из коридора доносились  стук по чем-то твердым по пустому дереву и его неожиданно громкий для темного помещения голос. Он стучал в какую-то дверь, видимо, пытаясь разбудить кого-нибудь из местных. Переглянувшись, мы ступили в пасть травмопункта.

    Освещение внутри все  же присутствовало – когда грязный плафон остался на улице, стали видны тусклые лампы дежурного освещения. Коридор был длинным, и потому несколько слабых  светильников я заметил не сразу. На стук вышла заспанная тетка в такой же, как и санитар, зеленого цвета одежде. Они немного попрепирались между собой, но, судя по интонации – беззлобно, просто для проформы. На нас пока что никто не обращал внимания.

    Часть коридора была отгорожена  железной решеткой. Лязгнув замком, тетка потянула створку. Взвизгнув, решетка отворилась. В глубине стоял стол и несколько стульев, дальше виднелась еще дверь.

    - Проводи его, пусть сядет, – это Марине.

    Наш санитар вдруг засуетился:

    - А шина у вас есть? Мне ехать пора, верните шину.

    Прошло время. Стали появляться какие-то люди. Кажется, стало светлее. Мне  укололи палец и взяли кровь. Задавали какие-то вопросы, что-то записывали.

    - Мочу, мочу сдавал? Уролог потребует мочу!

    - Вы мне шину вернете или мне эту откручивать?

    - Так, где работаете, пятьдесят гривен в фонд приемного отделения.

    Жутко болело в левой груди, дышать было трудно. Начинало светать. Уставший ждать санитар заторопился, размотал свои бинты и все-таки унес шину, к которой  была привязана моя поврежденная рука. «Наверное, они не переносят дневного света», – подумал я, стараясь удержать руку в фиксированном положении.  Больше  ни его, ни его водителя я не видел. Взамен унесенной шины мне прикрутили проволочную конструкцию, похожую на лестницу, изогнутую буквой «Г». Толку от нее не было никакого, только  твердая проволока со временем надавила кость.

    - Так, рентген нужен. Отправляйте в отделение, – кто-то отдал первое  разумное распоряжение.

    Я сидел на твердом, неудобном стуле  из крашеной фанеры в нелепой позе, упершись лбом в рукоять свой трости. Рука моя, откинутая в сторону, вместе с привязанной новой шиной лежала на ободранном письменном столе. Понемногу стали давать о себе знать ссадины и кровоподтеки по всему телу.

    Идемте в отделение. Рентген оплатить  можете?, -  не дожидаясь ответа, толстая санитарка ушла в темноту по длинному коридору.

    Без остановки я одолел только  половину пути. Моя проводница молча ждала в конце коридора у лифта.

    - Сволочи, почему же не выдать каталку-то,  сейчас лягу тут.

    - Потерпи, отдохни. Дойдем как-нибудь. Каталки такие страшные…

    Каталки и вправду были страшными – трубчатые рамы, когда-то окрашенные мрачной серой краской, с вывернутыми в разные стороны колесами. Сверху на них закреплены матрацы из коричневой пеленки, местами, особенно на углах,  облезлой до серо-молочной тканевой основы. Они стояли вдоль стены в начале коридора и, казалось, только и ждали какое-нибудь  изнуренное, высушенное  изуверскими опытами  и  запретными  операциями бездыханное тело, чтобы, поскрипывая, навсегда увезти его в темноту коридоров. Туда, откуда не будут слышны стоны и крики.

    Немного отдохнув, я наконец-то с помощью моей незаменимой Марины добрался до лифта. Лифт был грузовым – с просторной коричневой  кабиной, чтобы  поднимать и опускать с этажа на этаж каталки.  Войдя, я раскорячился, упираясь ногами и тростью в пол. Кабину дернуло, лифт пошел вверх. Третий этаж, и снова коридор.

    Наконец-то пришли. Коридор расширился до вестибюля. Здесь стоял такой же ободранный, как и внизу, в клетке,  стол. За ним восседала с виду молодая и круглая, как надувной шарик,  женщина все в той же зеленой униформе. Она посмотрела на нас, ничего не сказала  и снова занялась своими делами.  Наша проводница куда-то исчезла.

    Рассвело. С тех пор, как мне вызвали скорую, прошло часа три или даже больше.  Из дверей, равномерно расположенный в дальней стене коридора, стали появляться люди – полуодетые фигуры, у каждой из которых какую-то часть тела скрывала гипсовая повязка. Они молча и медленно  шли, ковыляя,  по коридору в одном направлении и так же  молча  через некоторое время возвращались и вновь исчезали в полуприкрытых дверях. Всякий раз, когда кто-то из них проходил мимо, шароподобная дежурная отрывала взгляд от стола, чуть наклоняла свою голову и внимательно смотрела вслед, будто пытаясь что-то вспомнить.

    Прошло еще время. Давно погасили электричество – за окнами начинался день. Появился уролог.

    - Что здесь? Ушиб почки? Ложитесь на спину, я должен пощупать ваш живот.

    - Доктор, он с трудом двигается, это невозможно. У него, наверное,  сломана рука.

    - Что значит невозможно? Мне же нужно пощупать живот! Вставайте и ложитесь.

    Я готов был взорваться, но не было сил. Мне уже становилось все равно, лишь бы меня не трогали – со временем я перестал реагировать на мелькавших врачей в зеленой и синей униформе и в белых халатах, устав надеяться, что кто-то займется моими травмами. В последний момент уролог опомнился:

    - А моча где, вы сдали анализ мочи? Что вы мне голову морочите?

    Это его спасло. Клянусь, скажи он это чуть позже, и я ударил бы его тростью по голове. Просто я еще не успел собраться, чтобы встать со стула – это было почти недоступно для меня. Как лечь на спину, я даже не мог себе представить, но нужно было делать хоть что-то.

    Рентген помню смутно. Помню – я уже вдохнул, но тут тетка вдруг вернулась – прикрыла мне пах свинцовой пеленкой. Потом был какой-то доктор с серьезным суровым голосом, требующим от кого-то тщательно описать все мои жалобы – боль в груди, затылке, колене, почке. Потом, видимо, пришли снимки, потому что тот же суровой голос сказал:

    - Ну, ладно. У тебя тут дело серьезное. Вывихо-перелом, плюс отрыв головки. Я сейчас дам список – пусть девочка идет в аптеку, купит, что нужно. Но у меня уже смена заканчивается, инструментов стерилизованных нет. Так что жди, скоро тобой займутся. До девяти – недолго осталось. Может, укол сделать?

    Ехали не долго и не быстро. Иногда мне даже казалось, что я ориентируюсь в маршруте. С толку сбивала только темнота. Кажется, фонарь на моей улице был единственным горящим этой ночью.

    Только однажды нас обогнал какой-то мотоциклист. Поравнявшись с везущей нас «скорой», какое-то время он двигался рядом, словно привязанный. Лучи фар теперь уже тремя неясными дорожками приходили из темноты, уплотнялись и  собирались прямо перед нами. Мутно-желтый свет двигался так, будто бы мы всасывали его своими фарами, сжимая в пучки и подтягиваясь на них, как на канатах. Я взглянул сквозь царапанную, всю в жирных пятнах от пальцев  перегородку  на шофера: голова его была повернута влево в окно, к мотоциклисту, словно они о чем-то разговаривали на ходу. Однако кроме шума двигателя не слышно было ни звука, тело его оставалось неподвижным: ни жестов, ни даже  движений.  Самого же мотоциклиста мне видно не было – только свет. Так продолжалось почти минуту.

    - Как же он за дорогой следит? – подумал я.

    - А он не следит, я слежу, – снова гоготнул санитар.

    Наконец шофер отвернулся от окна, и третий луч отвалил в сторону, чуть поотстал, а потом вдруг  рванулся, сжимаясь, словно резиновый жгут, вперед и исчез.

    Машина вскоре запетляла и остановилась. Водитель,  за весь путь  не проронивший ни слова, так и остался сидеть на своем месте, разглядывая колени.

    Как бы там ни было, но меня здорово растрясло. Сунувшись было в открытую санитаром дверь, я тут же понял, что только  рукой мне отделаться не удалось – колено правой ноги горело  словно в ковше со смолой при любой  попытке опустить тяжесть тела на ногу. Кое-как опираясь на алюминиевую трость я выбрался наружу. Наверное, со стороны я был похож на Квазимодо Гюго  – сгорбленный, припадающий на одну ногу, да  еще с большим, укрепленным на спине крылом  – шиной, к которой узкими свисающими бинтами кое-как привязана   неестественно вывернутая рука.

    Ковыляя и не разгибаясь, поддерживаемый слабой, но самоотверженной рукой моей супруги, я обошел авто и ступил на пятно света. Поднял голову: «Травмопункт». Изнутри прямоугольного плафона вниз свет не проходил. Только вперед и и вверх. Причиной тому был толстый слой  давно не вычищаемой грязи и пыли, потому пятно на асфальте  было тусклым и как-будто бы в разводах.  Под вывеской была открыта двустворчатая дверь в темный неосвещенный коридор.

    Санитар был уже внутри. Из коридора доносились  стук по чем-то твердым по пустому дереву и его неожиданно громкий для темного помещения голос. Он стучал в какую-то дверь, видимо, пытаясь разбудить кого-нибудь из местных. Переглянувшись, мы ступили в пасть травмопункта.

    Освещение внутри все  же присутствовало – когда грязный плафон остался на улице, стали видны тусклые лампы дежурного освещения. Коридор был длинным, и потому несколько слабых  светильников я заметил не сразу. На стук вышла заспанная тетка в такой же, как и санитар, зеленого цвета одежде. Они немного попрепирались между собой, но, судя по интонации – беззлобно, просто для проформы. На нас пока что никто не обращал внимания.

    Часть коридора была отгорожена  железной решеткой. Лязгнув замком, тетка потянула створку. Взвизгнув, решетка отворилась. В глубине стоял стол и несколько стульев, дальше виднелась еще дверь.

    - Проводи его, пусть сядет, – это Марине.

    Наш санитар вдруг засуетился:

    - А шина у вас есть? Мне ехать пора, верните шину.

    Прошло время. Стали появляться какие-то люди. Кажется, стало светлее. Мне  укололи палец и взяли кровь. Задавали какие-то вопросы, что-то записывали.

    - Мочу, мочу сдавал? Уролог потребует мочу!

    - Вы мне шину вернете или мне эту откручивать?

    - Так, где работаете, пятьдесят гривен в фонд приемного отделения.

    Жутко болело в левой груди, дышать было трудно. Начинало светать. Уставший ждать санитар заторопился, размотал свои бинты и все-таки унес шину, к которой  была привязана моя поврежденная рука. «Наверное, они не переносят дневного света», – подумал я, стараясь удержать руку в фиксированном положении.  Больше  ни его, ни его водителя я не видел. Взамен унесенной шины мне прикрутили проволочную конструкцию, похожую на лестницу, изогнутую буквой «Г». Толку от нее не было никакого, только  твердая проволока со временем надавила кость.

    - Так, рентген нужен. Отправляйте в отделение, – кто-то отдал первое  разумное распоряжение.

    Я сидел на твердом, неудобном стуле  из крашеной фанеры в нелепой позе, упершись лбом в рукоять свой трости. Рука моя, откинутая в сторону, вместе с привязанной новой шиной лежала на ободранном письменном столе. Понемногу стали давать о себе знать ссадины и кровоподтеки по всему телу.

    Идемте в отделение. Рентген оплатить  можете?, -  не дожидаясь ответа, толстая санитарка ушла в темноту по длинному коридору.

    Без остановки я одолел только  половину пути. Моя проводница молча ждала в конце коридора у лифта.

    - Сволочи, почему же не выдать каталку-то,  сейчас лягу тут.

    - Потерпи, отдохни. Дойдем как-нибудь. Каталки такие страшные…

    Каталки и вправду были страшными – трубчатые рамы, когда-то окрашенные мрачной серой краской, с вывернутыми в разные стороны колесами. Сверху на них закреплены матрацы из коричневой пеленки, местами, особенно на углах,  облезлой до серо-молочной тканевой основы. Они стояли вдоль стены в начале коридора и, казалось, только и ждали какое-нибудь  изнуренное, высушенное  изуверскими опытами  и  запретными  операциями бездыханное тело, чтобы, поскрипывая, навсегда увезти его в темноту коридоров. Туда, откуда не будут слышны стоны и крики.

    Немного отдохнув, я наконец-то с помощью моей незаменимой Марины добрался до лифта. Лифт был грузовым – с просторной коричневой  кабиной, чтобы  поднимать и опускать с этажа на этаж каталки.  Войдя, я раскорячился, упираясь ногами и тростью в пол. Кабину дернуло, лифт пошел вверх. Третий этаж, и снова коридор.

    Наконец-то пришли. Коридор расширился до вестибюля. Здесь стоял такой же ободранный, как и внизу, в клетке,  стол. За ним восседала с виду молодая и круглая, как надувной шарик,  женщина все в той же зеленой униформе. Она посмотрела на нас, ничего не сказала  и снова занялась своими делами.  Наша проводница куда-то исчезла.

    Рассвело. С тех пор, как мне вызвали скорую, прошло часа три или даже больше.  Из дверей, равномерно расположенный в дальней стене коридора, стали появляться люди – полуодетые фигуры, у каждой из которых какую-то часть тела скрывала гипсовая повязка. Они молча и медленно  шли, ковыляя,  по коридору в одном направлении и так же  молча  через некоторое время возвращались и вновь исчезали в полуприкрытых дверях. Всякий раз, когда кто-то из них проходил мимо, шароподобная дежурная отрывала взгляд от стола, чуть наклоняла свою голову и внимательно смотрела вслед, будто пытаясь что-то вспомнить.

    Прошло еще время. Давно погасили электричество – за окнами начинался день. Появился уролог.

    - Что здесь? Ушиб почки? Ложитесь на спину, я должен пощупать ваш живот.

    - Доктор, он с трудом двигается, это невозможно. У него, наверное,  сломана рука.

    - Что значит невозможно? Мне же нужно пощупать живот! Вставайте и ложитесь.

    Я готов был взорваться, но не было сил. Мне уже становилось все равно, лишь бы меня не трогали – со временем я перестал реагировать на мелькавших врачей в зеленой и синей униформе и в белых халатах, устав надеяться, что кто-то займется моими травмами. В последний момент уролог опомнился:

    - А моча где, вы сдали анализ мочи? Что вы мне голову морочите?

    Это его спасло. Клянусь, скажи он это чуть позже, и я ударил бы его тростью по голове. Просто я еще не успел собраться, чтобы встать со стула – это было почти недоступно для меня. Как лечь на спину, я даже не мог себе представить, но нужно было делать хоть что-то.

    Рентген помню смутно. Помню – я уже вдохнул, но тут тетка вдруг вернулась – прикрыла мне пах свинцовой пеленкой. Потом был какой-то доктор с серьезным суровым голосом, требующим от кого-то тщательно описать все мои жалобы – боль в груди, затылке, колене, почке. Потом, видимо, пришли снимки, потому что тот же суровой голос сказал:

    - Ну, ладно. У тебя тут дело серьезное. Вывихо-перелом, плюс отрыв головки. Я сейчас дам список – пусть девочка идет в аптеку, купит, что нужно. Но у меня уже смена заканчивается, инструментов стерилизованных нет. Так что жди, скоро тобой займутся. До девяти – недолго осталось. Может, укол сделать?

    http://life.shegeda.com/?p=2832


  • “Последний” (Автор неизвестен)

  • С этой задачей я справился на отлично