• МЯСО

  • душевное состояние…


  • Как все новенькие он был очень хорош собой: торжественный наряд, нервическая бледность, праздничность во взгляде. Правда, мне показалось не совсем уместной эдакая подчеркнутая его серьезность и слишком вызывающими белоснежные перчатки, но так как я и сам волновался, стараясь переполняющую меня радость не выказать, спрятать ее поглубже, мне нетрудно было понять сложность момента для новичка. Приветствовал я его сдержанно, чтобы не вызвать лишнего волнения:
    – Добро пожаловать в наши края!
    И легкий поклон головы.

    Мой голос прозвучал все же слишком неожиданно для новенького, кажется, даже напугал его. Широко раскрытые глаза были обращены ко мне с мольбой и недоумением. По всему было видно, он не понимал, что перед ним был я и что это я обращаюсь с приветствием.
    Новенький долго смотрел на меня, но не в глаза, а куда-то выше, как бы на макушку. Признаться этот взгляд меня смущал. Я решил выйти из затянувшейся паузы шуткой:
    – На долго к нам? – спросил с усмешкой.
    Вместо ожидаемой и естественной в таком случае ответной улыбки, на лице его образовалась кислая гримаса, взгляд еще более затуманился. Нелегко дается переход к нам. Мне было неловко долго смотреть на недоумевающего новенького, на его дрожащие губы.
    Я отвернулся.
    В комнате, как и положено, толпился народ. Приглушенно звучали голоса, шарканье ног сливалось в непрерывный гул. Женщины плакали или, точнее, терли платками глаза, собравшись вокруг вдовы и с любопытством поглядывая между делом по сторонам. Мрачно было от обилия черных одеяний и тоскливых лиц собравшихся. Все сидели, стояли или бесцельно двигались, не зная, что предпринять, а может быть, по-настоящему скорбели, ждали чьей-то команды, чьего-то указания.
    Присутствующим, особенно тем, кто приходил с опозданием, хотелось послушать рыдания вдовы. Все смотрели на нее с ожиданием и надеждой. Но рыданий не было слышно. Вдова сидела отрешенная, уронив руки, глядя прямо перед собой на большую белую ладонь мужа.
    Я не был в родстве ни с кем из присутствующих, сослуживцев, знакомых или соседей. Но я был сейчас ближе всех к виновнику торжественного собрания малознакомых между собой людей и имел на это право. Я знал, что видит меня только он теперь, хотя и смотрит куда-то сквозь меня, и никак не может сосредоточиться. Он сидел в неудобной позе, свесив одну ногу через край гроба, и уперся локтем в смятые цветы. Несколько раз он обвел присутствующих ничего не понимающим взглядом, чуть дольше задержался на лице дочери соседа, и снова повернулся ко мне. С трудом, подбирая слова и заикаясь, спросил:
    – Из-з-звините, Вы не зззна-ете, что здесь происходит?
    Я вздохнул с облегчением.
    – Ну вот и хорошо, ну вот и отлично… Теперь все образуется, – поддержал я его. От моего ли доброго голоса или же потому, что начал осваиваться на новом месте, но гораздо увереннее, почти не заикаясь, новенький переспросил:
    – Но все-таки, что это? Почему все так печальны?
    – Ты меня, значит, не узнаешь? – решил я действовать напрямик.
    – Скажите, ради Бога, что все это значит? Почему все эти люди в трауре? – взмолился он, и попытался, схватить меня за руку, наивный.
    – Да не волнуйся ты так. Успокойся. Ничего особенного не происходит. Все нормально, все по плану.
    – Но?..
    – Но что?
    – Кто эти люди, что они здесь делают?
    – Прощаются.
    – Да?
    – Несомненно.
    – И могу я узнать…
    Я не дал ему закончить очередной вопрос, произнес, весомо и отчетливо, дабы пресечь дальнейшее непонимание и прекратить диспут:
    – Что ты разволновался так? Обычное дело. Тебя собрались проводить в последний путь, похоронить, значит.
    – То есть как это – меня? – прошептал он сдавлено.
    – А кого же?
    – Но этого не может быть!
    – Почему? – улыбнулся я как можно дружелюбнее.
    – Но я же с Вами разговариваю, значит, я не совсем умер, – с надеждой в голосе проговорил новенький и к концу фразы, видимо, сам начал сомневаться в незыблемости своего доказательства.
    – Обычное, в общем-то дело… Все мы смертны… были…
    Почему-то он меня до сих пор не узнавал. Меня это настораживало. Он действительно сильно изменился и приходил в себя с трудом. Захотел неожиданно вытащить и вторую ногу из гроба, неудачно маневрируя на столе, перенес тяжесть тела на руку, но не удержался и упал. Никто, конечно, не обратил никакого внимания. Даже пламя свечки не колыхнулось. Не поднимаясь с пола, он посмотрел на меня вопросительно. И взгляд его уже был наполненнее. В нем без труда можно было прочитать: как же, мол, так? Почему никто не обратил никакого внимания? Я же упал? Почему этого никто не заметил? Кто я теперь?
    Я направился было к нему, чтобы помочь подняться, самому ему с непривычки еще трудновато было управляться, но, в общем-то, он справился с первым этапом сносно. Мне оставалось растолковать ему еще кое-какие подробности, и дальше он бы втягивался сам. Но я не успел сделать даже движения. В этот момент в комнату энергично вошел брат покойного и тихо, но властно объявил:
    – Время.
    Оказалось, именно этого сигнала все и ждали. Помещение сразу наполнилось плачем, причитаниями, кашлем, топотом, говором. Мужчины как по команде поднялись и стали потирать руки, как перед тяжелой работой.
    Четверо подошли к столу и взялись за ручки гроба. Примерились. Новенький вскочил с пола, никакой помощи ему не потребовалось. Он, видимо, хотел протестовать, хотел помешать процессии, стал что-то кричать и активно размахивать руками. Но скоро, убедившись, что его никто всерьез не воспринимает, что не обращают на него ровным счетом никакого внимания и даже равнодушно перешагивают, он ретировался в угол, смолк и стал покорно наблюдать.
    Гроб медленно выплывал из комнаты. На столе осталась смятая скатерть и почему-то большой ржавый гвоздь. Откуда он взялся-то?
    Шум шагов постепенно удалялся из дома.
    – Что ж, так теперь и будет всегда? – спросил новенький, усаживаясь рядом на свободный стул, где недавно располагалась вдова, и на меня не глядя: – Так со мной и не станет никто считаться?
    В голове его была обида. Можно понять человека, который привык быть в центре внимания.
    – Пойдем, – встал я и пригласил его жестом к выходу. – Я знаю, тебе интересно посмотреть, что же будет дальше. Лично, так сказать, принять участие. Это поучительно…
    Тут он повернулся ко мне и сказал очень здраво:
    – Да я примерно представляю себе…
    Но я настаивал:
    – Да нет же, пойдем! Это важно!
    И он повиновался. Собственно, иначе и быть не могло, я еще не встречал никого, кто бы отказался от такой возможности. В прихожей он остановился перед зеркалом. Приоткрыл траурную драпировку и посмотрел на дымчатое отражение. Я понимал его интерес и не беспокоил. Наконец, забрав для чего-то одежную щетку, он отвернулся от зеркала, прошептал: «Да, теперь все ясно». И мы вышли на улицу.
    Довольно скоро мы нагнали процессию, хотя она и спешила. Музыки не было. По плану она должна была встретить нас на площади, где замедлится продвижение, где снова появятся в изобилии печальные лица знакомых и малознакомых людей. Мы влились в процессию в тот момент, когда она повернула на центральную кладбищенскую аллею.
    Мой спутник с интересом смотрел по сторонам, заглядывал в лица соседей, прислушивался к их тихим голосам. Он надеялся услышать откровения о том, кого провожают.
    – …Да нет же, я требовал… Я ей говорю, ты попробуй, мол, с закрытыми глазами.
    – А она?
    – Ну, сначала маялась, краснела даже, признавалась, что ей и представить это противно. А я ей наливаю еще вина и продолжаю, говорю разные ласковые слова, а сам, словно невзначай облокачиваюсь на ее бедро…
    – А она?..
    Это шептались двое в конце процессии. Низенький с маслянистыми глазами человек в плаще рассказывал, а горбоносый сутулый в очках слушал и переспрашивал поминутно. Так как он был много выше своего товарища, ему приходилось постоянно наклоняться. Со стороны это выглядело вполне траурно и добропорядочно. Идут коллеги, склонив головы, перешептываются сдержанно, чтят память.
    – Не просто идти так, в три погибели согнувшись, – сказал новенький, а про себя подумал: «Скоты, нашли время!».
    Чтобы поддержать его, и я высказался по этому поводу:
    – Но каков негодяй, этот маленький-то! Ведь это он рассказывает о твоей жене! И явно привирает.
    – Как о жене? – остановился новенький. И если бы мог, он еще больше похолодел бы от посетившей его догадки. Трудно сказать, что он предпринял бы в следующий момент, какая судьба ожидала бы маслянистые глазки рассказчика, но в этот момент с удручающим рыком грянула похоронная музыка. Процессия вливалась в кладбищенские ворота.
    Сторож, по случаю дела, переодевшись и не слишком пьяный, встречал гроб у ворот, как постовой, по стойке смирно.
    Когда все положенные слова были сказаны и церемония исчерпалась, гроб заколотили и стали опускать в могилу. Музыка рвала душу на части, рыдала, звенели литавры. Я взглянул на своего соседа и удивился: он плакал.
    «Да, странные все же эти свеженькие, – подумалось мне, – неужто и я был когда-то таким?».
    – Что ж тут странного? – спросил он меня вдруг, ты послушай, – что он говорит-то! – и взглядом показал на коротышку в плаще.
    Горбоносый стоял у дерева, приникнув ухом к губам рассказчика, нервно жевал и дергал руками в карманах. Низенький сложил свои ручки на животе и сладострастно продолжал:
    – …а потом понравилось… Разумеется, говорю. Она никак не могла справиться с платьем, я ей помог, отвернулся вежливо эдак… Ох, эти моменты, когда женщина уже твоя, на какие-то мгновения отделяют от блаженства… Она сказала тихо: «Можешь повернуться, только задерни шторы»…
    У горбоносого потекли слюни.
    – Да не обращай ты внимания, – спокойно сказал я, утешая товарища, продолжавшего плакать у меня на плече.
    Гулко ударились о крышку гроба первые комья сухой глины. Скоро гроб скрылся под слоем земли.
    – Пойдем, мне надоело тут, – проговорил новенький.
    Я понял, что он постепенно приходит в себя и обрадовался. Так обычно и случается. Тут мало умереть. Тут важно пережить само отлучение, которое имеет странную форму прилюдного закапывания в землю.
    Расстаться…
    Могила была выкопана усердными ребятами глубокая, засыпать ее пришлось долго. Сторож старался быть серьезным, но в предвкушении заслуженной выпивки его так и подмывало улыбнуться. Он часто поплевывал на ладони, крякая, справно орудуя лопатой.
    Дочь соседа стояла, потупив голову, ближе всех к краю могилы и мешала работать. Взгляд ее был пуст. Она машинально считала количество лопат земли, брошенных на гроб, наверно, загадав что-то свое, связав себя цифрами с ритуалом.
    Ее отец украдкой зевал и поглядывал на часы.
    Мой новый приятель вынул из кармана похищенную в доме одежную щетку, тщательно вычистил рукава своей одежды и бросил ее в могилу. Видимо, вспомнив что-то, улыбнулся. Повернулся ко мне и проговорил окрепшим голосом:
    – Да, теперь мне все ясно. Пойдем!
    Он бодро шагнул через засыпанную могилу, прошел мимо замершей дочери соседа и браво оттолкнул плечом горбоносого, который, разумеется, ничего не заметил. Затем оглянулся на меня еще раз, подмигнул и резко побежал по кладбищенской аллее к выходу.
    Сторожиха сидела на привычном месте и вязала чулок. Кот спал рядом, не обращая никакого внимания на соблазнительно прыгающий клубок шерсти.
    Я догнал новенького на середине дороги. Он шагал весело, размахивая руками. Он широко улыбнулся мне и показал вперед, где в створ огромных деревьев живописно заходило солнце. Оно было огромное, малиновое.
    – Красота-а-а… – выдохнул с наслаждением мой спутник.

    И мы пошли вместе.


















































































  • МЯСО

  • душевное состояние…