• “Тринадцатая Дара” Часть 33

  • Злые сестры



  • ...Свершилось! Одно из самых невероятных событий в моей жизни. 

    [ Агнесс, пользуясь случаем, хочу тебе сказать громадное  СПАСИБО. Мне вспоминается школьный топик по английскому, и там такая фраза про то, что книги "...broad your mind" или что-то в этом роде. Так вот твоими усилиями мой майнд не то, что расширился, но... нет слов! Спасибо! Я стала богаче...=)
    Кстати, буду рада исчо и исчо!!! Предлагай только! ]

    Этой весной я побывала на спектакле, которого ждала, по меньшей мере, полгода.
    БЕРЕГ УТОПИИ по одноимённой пьесе Тома Стоппарда.
    Бессмысленно писать здесь похвальную "оду", т.к. за меня уже это сделали многочисленные поклоники, но очень хочется присоединиться к их дружным дифирамбам.
    Это настоящее.  

      И я никогда бы не подумала, что Нелли Уварова может так играть! Я считала, что Катя Пушкарёва - это потолок. Но я поняла, что сериалы "пинают" не зря - там действительно нет поля для того, чтобы раскрыться полностью. 

    Я приведу циаты из книги, которые меня зацепили более всего. Хотите - читайте, хотите - нет. Но прочитав, поймёте, что произведение вечно молодое и таким и останется..

                                                          * * * * * * * *


    С т а н к е в и ч.  Внешний мир лишён смысла помимо моего восприятия. (Останавливается, чтобы взглянуть в окно.) Я смотрю в окно. Сад. Деревья. Трава. Девушка в кресле читает книгу. Я думаю: кресло. Значит, она сидит. Я думаю: книга. Значит, она читает. Теперь девушка поправляет волосы. Но как мы можем быть уверены в том, что предмет нашего восприятия – женщина, читающая книгу, - реально существует? Быть может, единственная реальность – это моё чувственное восприятие, которое принимает форму женщины, читающей книгу, во вселенной, которая на самом деле пуста!

      Но Кант говорит – нет! То, что я воспринимаю, как реальность, включает в себя понятия, которые я не могу испытать с помощью чувств.

      Время и пространство. Причина и следствие. Отношения между предметами. Эти понятия уже существуют в моём сознании, и с их помощью я должен разобраться в своём восприятии того, что женщина закрывает книгу и встаёт. Таким образом, моё существование необходимо, чтобы завершить описание реальности. Без меня в этой картине чего-то не хватает. Деревья, трава, женщина – всего лишь… О Боже мой, она идёт сюда! (Нервно.) Она сейчас зайдёт! Послушай, тебе лучше остаться! Куда же ты?

     

    М и х а и л Б а к у н и н.  Меня всё равно отец ищет… (Мрачно.) Мне пришлось попросить его расплатиться с кое-какими долгами, которые остались у меня в мире видимой реальности, так что теперь он занят тем, что ищет мне место.

    * * *

    А л е к с а н д р Б а к у н и н. Я сам доктор философии. Мы не занимались болтовнёй о какой-то внутренней жизни. Философия заключается в умении умерять свою жизнь так, чтобы множество жизней могло сосуществовать с той долей свободы и справедливости, какая позволяет удерживать их вместе, а не с той, что заставит их разлететься в разные стороны, от чего вреда будет больше.


    * * *

    Б е л и н с к и й.  Пять сотен душ!.. Человек с таким количеством душ вполне может рассчитывать на спасение хотя бы одной.


    * * * 

    А л е к с а н д р. О Господи. Я уповаю на нашего критика.

    Т а т ь я н а. Да, здесь без литературного критика не обойтись.

       

               Все смотрят на Белинского.

     

    Б е л и н с к и й. У нас нет литературы.

     

               Пауза.

     

    А л е к с а н д р. Ну, в таком случае я готов дать благословение господину Пушкину, если он, конечно, переживёт свою жену. <…>

     

    М и х а и л. Идеализм занимают вопросы, которые лежат вне сферы разума, - это довольно просто. Эти умники во Франции считали, что проблемы общества, морали, искусства можно решить с помощью системы доказательств и экспериментов, как будто Господь Бог, наш создатель, был химиком, или астрономом, или часовщиком…

     

    А л е к с а н д р. Бог и есть всё это. В том-то и дело.

     

    Б е л и н с к и й. Нет, всё дело в том, что на вопрос, как сделать часы, ответ один для всех. Стать часовщиком или астрономом может любой. Но если мы все захотим стать Пушкиным…если вопрос в том, как сделать стихотворение Пушкина? – или что делает одно стихотворение, или картину, или музыкальное сочинение великим, а другое нет? или что такое красота? или свобода? или добродетель? – если вопрос, как нам жить? – тогда разум не даёт ответа или даёт разные ответы. Так что здесь что-то не так. Божья искра в человеке – это не разум, это что-то иное, это какая-то интуиция, или видение, или, может быть, минута вдохновения, переживаемая художником…

     

    М и х а и л. Dahin! Dahin! Lass uns ziehn! (Он переводит специально для Белинского, умышленно стараясь его унизить.) «Туда, туда лежит наш путь», Белинский.

     

    А л е к с а н д р (учтиво). А, так вы сами по-немецки не читаете?

    Б е л и н с к и й. Нет.

    А л е к с а н д р. А-а. Но, я полагаю, вы знаете французский.

    Б е л и н с к и й. Ну… в общем…

    Т а т ь я н а (защищая его). Виссариону не позволили закончить университет.

    В а р в а р а. Почему не позволили?

    Т а т ь я н а. Он написал пьесу против крепостного права.

         

         Пауза. Варвара поднимается и, исполненная чувства собственного достоинства, уходит в дом.

     

    А л е к с а н д р (учтиво, сдерживая себя). У меня в имении пятьсот душ, и мне нечего стыдиться. Помещик – покровитель и защитник всех, кто живёт на его земле. На наших взаимных обязательствах держится Россия. Настоящая свобода – здесь, в Премухине. Я знаю, есть и другая. Я сам был во Франции во время их революции.

     

    Б е л и н с к и й (сконфужено). Да… да… позвольте мне… Статья моя не о свободах… само собой разумеется. Где это видано, чтобы в России такое печатали? Я пишу о литературе.

     

    М и х а и л. Ты сам сказал, что у нас нет литературы.

     

    Б е л и н с к и й. Об этом я и пишу. Литературы у нас нет. У нас есть несколько шедевров – да как им не быть – нас так много: время от времени великий художник объявится и в куда меньшей стране. Но как у народа, литературы у нас нет, а то, что есть, - не наша заслуга. Наша литература – это бал-маскарад, куда каждый должен явиться в костюме: Байрона, Вольтера, Гёте, Шиллера, Шекспира и всех остальных… я не художник. Моя пьеса была не хороша. Я не поэт. Стихи не пишутся усилием воли. Все мы изо всех сил стараемся подчеркнуть своё присутствие, а настоящий поэт неуловим. Можно попытаться подсматривать за поэтом в момент творения – вот он сидит за столом, рука с пером неподвижна. Но едва перо двинулось – и момент упущен. Где он был в это мгновение? Смысл искусства – в ответе на этот вопрос. Открыть, понять, узнать, почему это происходит – или не просто происходит, - вот цель всей моей жизни, и цель эта не так бессмысленна в нашей стране, где нельзя говорить о свободе, поскольку её нет, а о науке и политике тоже нельзя по той же причине. У критика здесь работы вдвойне. Если можно узнать какую-то правду об искусстве, то что-то можно понять и о свободе, и о политике, и о науке, и об истории, поскольку всё в этом мире движется к единой цели, и моя собственная цель – лишь часть этого общего замысла. Вы можете смеяться надо мной, потому что я не знаю ни немецкого, ни французского. Но я бы понял суть идеализма, даже если бы всадник на полном скаку прокричал мне в окно хоть одно предложение Шеллинга. Когда философы начинают рассуждать как архитекторы – спасайся, кто может – наступает хаос. Стоит им начать устанавливать правила красоты – кровопролитие неизбежно. Когда совершенное общество решают строить по законам разума и умеренности – ищите убежища у каннибалов. Потому что ответ не ждёт нас, как Америка Колумба. Мировая идея говорит языком человека. Когда внутренняя жизнь народа, из поколение в поколение находит своё выражение в бессознательном творческом духе своих художников, тогда возникает национальная литература. Потому у нас её и нет. Да вы посмотрите на нас! Гигантский младенец с крошечной головой, набитой преклонением перед всем иностранным… и огромное беспомощное тело, барахтающееся в собственных испражнениях, материк рабства и суеверий – вот что такое Россия – удерживаемая полицейскими осведомителями и четырнадцатью рангами ливрейных лизоблюдов – откуда здесь взяться литературе? Народные сказки и иностранные влияния – вот наш удел – падать в обморок от подражаний Расину и Вальтеру Скотту – наша литература не более чем модное развлечение для благородного сословия – вроде танцев или карт. Как это произошло? Почему с нами приключилась эта беда? Потому, что нам не доверяли взрослеть, с нами обращаются, как с малыми детьми – и мы стоим того, чтобы с нами обращались как с детьми – пороли за дерзость, запирали в шкаф за непослушание, оставляли без ужина – и не смей даже мечтать о гильотине…

     

            Речь Белинского уже давно становилась всё более взволнованной, горячей и громкой. Александр единственный из всей словно оцепеневшей семьи, кто делает попытку возразить.

     

    Да – я сбился с мысли – чёрт возьми… извините меня… со мной это всегда случается!.. Я забываю, что я хочу сказать. Простите, простите…(Начинает уходить, но возвращается.)

    Каждое произведение искусства – это дыхание одной вечной идеи. Вот. Остальное неважно. Каждое произведение искусства – дыхание одной вечной идеи, которую Бог вдохнул в сознание художника. Вот где он был в это мгновение. (Он опять поворачивается, чтобы уйти, опять возвращается.) У нас будет своя литература. Какая литература и какая жизнь – это один и тот же вопрос. Наша нынешняя жизнь оскорбительна. Но мы произвели на свет Пушкина и теперь вот Гоголя. Ивините меня, мне не по себе.

     

           На этот раз он уходит в дом.

     

    А л е к с а н д р. Если господин Белинский – литературный критик, то им был и Робеспьер.


    * * * 

    Т у р г е н е в.  <…> Нет, это, должно быть, было начало августа. По западном календарю. Я всегда думаю, что наше положение в России не безнадёжно, пока у нас ещё есть в запасе двенадцать дней.


    * * * 

    М и х а и л. У вас просто произошло недоразумение. Вот в прошлом году, в деревне, молодая жена соседа завела его в беседку, поцеловала, сняла с себя всё, что там на ней было, и…

    Н а т а л и. Но ведь вы знакомы всего неделю!

    М и х а и л. Он рассказал мне на прошлой неделе. Мы обсуждали траснцедентальный идеализм, кушали устрицы, и слово за слово…

    Н а т а л и. Понятно. Ну и что было дальше?

    М и х а и л. Дальше…мы перешли к разделению духа и материи…

     

    * * *

    О г а р ё в. Аксаков, отчего ты так нарядился?

    А к с а к о в (рассерженно поворачиватся). Потому что я горжусь тем, что я русский!

    О г а р ё в. Но люди думают, что ты перс.

     

    * * *
     

    С а з о н о в. Нашли время ездить в Италию! Тут делается история. Российское правительство в тупике. Если они не хотят оказаться изгоями Европы, им придётся сделать некий жест.

    Г е р ц е н. О, они его сделают! Отменят казакам отпуска, и царь Николай останется последним законным правителем среди трусов и конституций.

    С а з о н о в. Неужели ты не понимаешь? Пришло наше время. России понадобятся либеральные и образованные чиновники, люди с европейским опытом. Правительство поневоле обратится к нам.

    Г е р ц е н. К нам с тобой?

    С а з о н о в. Ну, к нашему кругу.

    Г е р ц е н (смеётся). И какое же министерство тебе по душе?


    * * *

    Б е л и н с к и й. <…> Я влюбился в литературу и так всю жизнь от этой любви и страдаю. Ни одна женщина ещё не знала такого пламенного и верного обожателя. Я поднимал за ней все платочки, которые она роняла, - тонкие кружева, грубую холстину, сопливые тряпки, - мне было всё равно. Все писатели – покойные и живые – писали лично для меня одного – чтобы тронуть меня, оскорбить меня, заставить меня прыгать от радости или рвать на себе волосы – и мало кому удавалось меня провести. Твои «Записки охотника» - это лучшее, что было написано со времён молодого Гоголя. Ты и этот Достоевский – если он не испишется после первой вещи. Все будут восхищаться русскими писателями. В литературе мы стали великим народом прежде, чем сами были к этому готовы

    * * *

    Г е р ц е н. Как коммунизм может вообще прижиться? Он лишает рабочего аристократизма. Сапожник со своей колодкой – аристократ по сравнению с рабочим на бумажной фабрике. Есть что-то глубоко человеческое в стремлении самому распоряжаться своей жизнью, пусть даже ради того, чтобы её загубить. Ты никогда не задумывался, почему у всех этих идеальных коммун ничего не выходит? Дело не в комарах. Дело в том, что есть вот это «что-то человеческое», и от него так просто не избавишься. Но Маркс хотя бы честный материалист. А все эти левые златоусты, распевающие «Марсельезу», которые не хотят отпустить от себя няньку… Мне жаль их – они готовят себе жизнь, полную недоумений и страданий…потому что республика, которую они хотят вернуть, - это предсмертный бред многовековой метафизики…братство прежде хлеба, равенство в послушании, спасение через жертву… и, чтобы не расплескать из купели эту еле тёплую воду, они готовы выкинуть оттуда младенца, а потом удивляться, куда же это он делся.

    * * *

     

    Г е р ц е н. <…> Оттого, что дети взрослеют, мы думаем, что их предназначение – взрослеть. Но предназначение ребёнка в том, чтобы быть ребёнком. Природа не пренебрегает тем, что живёт всего лишь день. Жизнь вливает себя целиком в каждое мгновение. Разве мы меньше ценим лилию оттого, что она сделана не из кварца и не на века. Где песня, когда её спели, или танец, когда его станцевали? Только люди хотят быть хозяевами своего будущего. Мы твердим себе, что у мироздания нет других забот, кроме наших судеб. Каждый день, каждый час, каждую минуту мы видим непредсказуемый хаос истории, но думаем, что художник что-то перепутал. Где единство, где смысл величайшего творения природы? Ведь должна же непредсказуемость течения миллионов ручейков случайности и своеволия быть уравновешена прямым как стрела подземным потоком, который всех нас несёт туда, где нам назначено быть. Но такого места на Земле нет, потому оно и зовётся Утопией. В гибели ребёнка не больше смысла, чем в гибели армий или наций. Был ли ребёнок счастлив, пока он жил? Вот должный вопрос, единственный вопрос. Если мы не можем устроить даже собственного счастья, то каким же надо обладать запредельным самомнением, чтобы думать, что мы можем устроить счастье тех, кто идёт за нами.

    * * *

    Г е р ц е н. Вы правы… Англичане бросаются на нас с возгласами радости и любопытства, как на новое развлечение. Вроде акробата или певца. Но весь этот шум, вся эта энергия только прикрывают их врождённое неприятие иностранцев. Мы кажемся им забавными, когда надеваем шляпу, привезённую с собой, и смешными, когда меняем её на ту, что купили в Сент-Джеймсе. От этого никуда не деться. Но за их грубоватостью кроется какая-то жёсткая уверенность в себе, благодаря которой Англия становится прибежищем для политических изгнанников всех мастей. Англичане предоставляют убежище вовсе не из-за уважения к нам, а из-за уважения к самим себе. Они изобрели понятие личной свободы и знают об этом, и сделали они это безо всяких теорий по данному поводу. Они ценят свободу просто потому, что это свобода.

    * * *

    Б а к у н и н. Да! Народ – и есть революция!

    Г е р ц е н. Народ?! Народ больше интересуется картофелем, чем свободой. Народ считает, что равенство – это когда всех притесняют одинаково. Народ любит власть и не доверяет таланту. Им главное, чтобы власть правила за них, а не против них. А править самим им даже не приходит в голову. <…>


    * * *

    Т у р г е н е в. <…> Это его не остановило, и он использовал мой последний рассказ как дубину, которой меня же и поколотил за то, что герой моего рассказа – нерешительный любовник! Очевидно, это означает, что он либерал. Ах да, вот ещё что. Слово «либерал» стало ругательным, как «недоумок» или «лицемер»… Оно означает любого, кто предпочитает мирные реформы насильственной революции – то есть таких, как ты и твой «Колокол».

     

     

    * * *

    Г е р ц е н. Надо двигаться дальше, и знать, что на другом берегу не будет земли обетованной, и всё равно двигаться дальше. Раскрывать людям глаза, а не вырывать их. Взять с собой всё лучшее. Люди не простят, если будущий хранитель разбитой скульптуры, ободранной стены, осквернённой могилы скажет проходящему мимо: «Да, да, всё это было разрушено революцией». Разрушители напяливают нигилизм, словно кокарду. Они разрушают и думают, что они радикалы. А на самом деле они – разочаровавшиеся консерваторы, обманутые древней мечтой о совершенном обществе, где возможна квадратура круга, где конфликт упразднён по определению. Но такой страны нет, поэтому она и зовётся утопией. Так что пока мы не перестанем убивать на пути к ней, мы никогда не повзрослеем. Смысл не в том, чтобы преодолеть несовершенство данной нам реальности. Смысл в том, как мы живём в своём времени. Другого у нас нет.


    P.S. Прошу прощения за шрифты...Плохо они тут редактируются...


























  • “Тринадцатая Дара” Часть 33

  • Злые сестры